Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

1989 (и весь сборник)

Самостоятельная жизнь начинается с университета. Тогда же начинается и настоящая лирика. Первые стихи и песни были ещё в школе, но там в основном штампы и подражания, а в качестве главной темы – смутное желание вырваться «на свободу». Ну вот, вырвался. Сидишь один, никого вокруг не знаешь. Пьёшь бесконечный чай, да заполняешь своей скукой тетрадь дневника. И вдруг…


- Здравствуй, маленькая!
Как живёшь?
Я - нормальненько.
Я как дождь.

Заскучавший дождь...
Ну а ты?
Так мила! Цветёшь,
как цветы!

Их ведь мало в краях,
где дожди...
Чао, маленькая.
Заходи!


PS. Для тех, кто только пришёл - это был поэтический марафон, в ходе которого я каждый день публиковал "стих года" про любовь. Вот вам все 30 штук на Валентина: 1990 || 1991 || 1992 || 1993 || 1994 || 1995 || 1996 || 1997 || 1998 || 1999 || 2000 || 2001 || 2002 || 2003 || 2004 || 2005 || 2006 || 2007 || 2008 || 2009 || 2010 || 2011 || 2012 || 2013 || 2014 || 2015 || 2016 || 2017 || 2018 || 2019

1999

танцуй со мной под плач смычка, мани за красотой
веди меня сквозь панику в свой шёлковый покой
неси меня, как голубь нёс письмо на край земли
танцуй со мною до конца любви


...И скрипочка, скрипочка, и Перла Батталья на подпевках — ах, как ты меня сделала с этой песенкой! А ведь я так надеялся, что не подведет старый трюк, моя пиковая дама по имени «литература». Ведь то, что уже записал словами, больше не снится, не думается, не исполняется. Оно лежит мёртвое и не мешает жить.

явись мне дивным ангелом, пока все смотрят сон
и покажи, как движется твой стройный Вавилон
и покажи мне, где тот рай, что позабыт людьми
танцуй со мною до конца любви


И поэтому я так привычно, так профессионально перевёл на слова и твои валентайновские ногти, и всех твоих змей из мокрых волос, и дырку между зубами, и родинку на ноге, и эти распахнутые вовнутрь глаза, и даже то, как ты потом вдруг становишься маленькой-маленькой. Всё, казалось бы, грамотно упаковал в длинные гробы строк, сбил гвоздями точек и запятых.

танцуй, как нужно танцевать на свадьбах королей
танцуй как можно дольше, дольше, дольше и нежней
взлети со мною к небесам и в бездну уплыви
танцуй со мною до конца любви


Но ты, лисица, ты тоже знала мой трюк со словами-киллерами. И знала к нему хак. Я слишком много своих паролей открыл тебе — и ты поймала меня на самое больное. На то, что я никогда не смогу перевести в ряды чёрных букв и благополучно похоронить в бумажных могилах блокнотов. Свечки, вино, парфюм — всё ерунда. Ты поймала меня на звук. На музыку.

танцуй со мной до тех детей, что просят их родить
и поцелуями свяжи разорванную нить
и снова свей родной шатёр на пепле, на крови
танцуй со мною до конца любви


До сих пор не могу понять, когда ты успела поставить эту кассету, откуда ты вообще её вытащила? Как попал этот хриплый голос какого-то старого еврея из Канады в мой чистый гербарий воспоминаний, протравленный ядами всех литературных приемов? Когда же ты, стерва, наконец заберёшь из моей головы эту скрипку, которая снова и снова поднимает всё кладбище моей памяти?

1998

Погружаясь в чужой язык и переставая пользоваться своим, оказываешься в забавном ступоре. Слова того и другого языка, словно рыбы двух видов, начинают бороться друг с другом, кто быстрее всплывет в твоей памяти. В этой борьбе они тормозят друг друга - и на время оставляют в покое тебя самого. Тут-то и видишь реальность без ярлычков.

А заодно видишь, словно бы со стороны, как устроен твой язык, как одно слово происходит от другого, и каких слов не хватает. Начинаешь вдруг чувствовать небанальные ритмы речи. И потому выбрасываешь длинное стихотворение, написанное заунывным речитативом со штампами-рифмами. А вместо него пишешь простой, на три вдоха, верлибр.

# # #

любящая ушами
я выбирал для тебя серьги
долго-долго

и наконец взял
за три бакса у сумасшедшего негра
эти подвески из мелких ракушек
чтобы с каждым шагом ты слышала
чуть-чуть океана

теперь
на другом конце света
сижу у залива
и в шорохе каждой волны слышу
твои шаги

1997

Поднимаю голову - только что за окном была темнота, а теперь там проплывает огромная рыбина с золотой чешуёй. Она плывет всё медленнее, почти касаясь боком стекла, и наконец совсем останавливается: станция "Площадь Александра Невского".

На выходе из "Чёрной Речки" - жираф. Он висит на стене, сделанный из небольшого фонаря и проводов. Его никто не видит.

На "Невском проспекте" - кошки. Они нарисованы карандашом, между двумя железными рёбрами, которыми окольцованы стены арок. Увидав кошек, мы тут же подрисовали свою. На следующий день специально еду посмотреть, как там кошки. Справа от нашей добавилось ещё семь!

# # #

Дорога в небо. Разведённый мост.
Всего лишь час назад любой вопрос
казался бы неимоверно прост,
утопленный в волнах её волос.
Но опоздал. И дымом папирос
вопросы к небу. Разведённый мост.

Она же пела: "Бросьте, не резон!
Вам нужен зонтик, а не горизонт!"
Но ты твердил, упрямый, словно слон,
как это важно - сосчитать ворон.

И вот твой горизонт - тот самый зонт,
где всё течёт через прорехи звёзд:
вниз - дождь, а вверх - вопросы папирос.
И как застёжка - развёденный мост.

1996

Последний день в Штатах. Дорога на аэропорт Далласа, по уже знакомому хайвею, но в противоположную сторону. В багажнике — голубая дорожная сумка, с которой я приехал, с нею рядом ещё одна, новая и чёрная. Плюс коробка с книгами. И плюшевый пёс, подарок Марины, на заднем сиденье. И точно такая же, как тогда, жара, играющая тот же трюк с глазами. Кажется, что впереди на горячей бетонной полосе разлито много-много воды... но когда едешь дальше, лужи-миражи исчезают или отодвигаются вперёд с такой же скоростью.

# # #

На полустанке
или в шумящем аэропорту,
или на белой пристани в тумане вечернего полумрака -
где-то там меня ждут
девушка в свитере
и большая собака.

Я знаю о них,
хотя не видел их никогда.
Их нет даже в снах моих сумбурных и торопливых.
Но я знаю -
я должен добраться туда,
где эти двое ждут меня терпеливо.

Это непросто,
ведь белый цемент снега занёс
все дороги,
и все дорожные знаки.
Но девушка стряхивает снежинки с волос,
и некоторые тают на носу у собаки.

А от вселенского холода
лопаются рельсы и провода,
и нету ни карты, ни связи -
лишь то, что чутье подсказало.
И так страшно:
вдруг я доберусь туда -
а они уже ушли, не дождавшись, с вокзала...

Стирательная резинка времени
хочет оставить лишь снег.
Но я снова точу карандаш,
и опять выступают из мрака
мои далёкие, соскучившиеся по мне -
девушка в свитере
и большая собака.

1995

По Неве вдоль набережной плывёт пара окурков. Недалеко друг от друга, но всё-таки на расстоянии, сантиметров двадцать. Короткие невские волны раскачивают и подбрасывают их, но они продолжают плыть параллельно, сохраняя расстояние. Я слежу за ними, ожидая, когда они приблизятся друг к другу, или наоборот - волны раскидают их в стороны. Представляю, что если не здесь, то где-нибудь дальше они разойдутся у опоры моста, или их выкинет на одну каменную ступеньку, и какой-нибудь дворник сметёт их в один совок. А они между тем плывут, по-прежнему держа дистанцию в двадцать сантиметров, так и исчезают из вида в темноте.

# # #

Пустая платформа. Брешь в расписании электричек.
Цок, цок, цок.
Стрелки остановившихся ног.
- У вас нет спичек?
- Нет. У меня зажигалка.
- Какая разница?
- В общем-то, да...
Щёлк.
Как икона: лицо, огонёк,
и сзади тёмная глыба неба.
- Спасибо.
- Не за что.
Цок, цок, цок.

Кошачий глаз сигареты,
вальсирующий прочь.
Знаете, какой самый белый танец?
Это - Белая Ночь.

1993

Назначил знакомой встречу на Московском вокзале, у Ленина. Прохожу по залу - а Ленина-то и нет, один только чёрный квадрат в полу остался. Даже грустно стало: гладкий такой был Ленин, задумчивый, ненавязчивый. Кому мешал? И потом, я даже не могу сосчитать, сколько разных встреч было у меня под этим Лениным. А теперь - точно унесли это всё... Хотя они, конечно, поставят что-нибудь взамен.

Наша университетская вселенная тоже разлетается. Последний год - дипломы и практика, кто-то уже нашёл работу, кто-то женился и переезжает. Возвращая одолженные вещи и книжки тем, кого уже не будет рядом, чувствую себя всё более прозрачным. Но мы ещё мотаемся между городами, ещё цепляемся друг за друга.

# # #

Я борюсь весь день с твоим фантомом,
с призраком, раздетым догола,
медленно гуляющим по дому
и сующимся во все дела.

Ты мешаешь спать, работать, думать,
матерьялизуясь на столе,
в голосах заоконного шума,
даже в том, что смылось в туалет!

Складываются в черты овала
строки книг, воротники пальто.
А изгибы складок покрывала -
те вообще рисуют черти что!

В розах дыма, в играх светотени,
в запахах и просто в темноте -
сотни разных копий-привидений,
глаз трясина, ножек варьете...

Пол-меня прочнее волнолома,
а другая "пол" вопит: "Вернусь!"
Я борюсь весь день с твоим фантомом,
и наверно к вечеру свихнусь.

1991

Петергофские общаги - кольцо из шести четырнадцатиэтажек, удивительный социальный хаб, хотя его магия, наверное, почти исчезла с появлением мобильной связи. И не объяснить теперь, как мы умудрялись там общаться без телефонов. Как, заметив на улице симпатичную девчонку, ты вроде бы и не знакомишься с нею в лоб, но через несколько дней вновь случайно пересекаешься - то ли на лестнице-курилке в одной из этих общаг, то ли в компании, поющей в холле под гитару. И тогда получается, что вы уже как будто старые знакомые, и можно легко позвать её гулять на крышу или пить какао на кухне. И вот ты уже начинаешь узнавать её стук в дверь, и ждёшь повторения этого стука.

# # #

Королева изумрудов, малахитовая фея,
ты приходишь, словно кошка. Сбросив чёрные перчатки
и сиреневую шляпу, начинаешь, ворожея,
рисовать в моём окошке слякоть марта и загадки.

Пасмурное безответье тюлем сумерек завесишь,
набок голову склоняешь, и глазами цвета хаки
смотришь - молча и спокойно. Ты меня немного бесишь.
"Прелесть глупого вопроса: знаешь, где зимуют раки?

Знаешь, да? А что бывает день - и раки выползают
На гору по доброй воле, и свистят там до икоты,
до икоты и до хрипа?" Ты - качаешь волосами.
Ты спокойна, словно море, и не веришь в анекдоты.

Ты затем и приходила: фиолетовою скукой
убедить меня в обратном, огромадить груз сомнений.
Я привык, что ты такая, и опять войдёшь без стука
ты - двоюродная осень всех хороших настроений.

1990

Ничто так не способствует романтическим отношениям, как сельхозработы. Хотя, казалось бы - Ленинградский университет, математический факультет... какой там сельхоз? Тем не менее, только лишь мы перешли на второй курс, как нас отправили "на картошку".

Дети питерской интеллигенции морщат свои тепличные носы, а для меня картошка ещё со школьных времён - гораздо более приятное времяпровождение, чем скучные уроки. В поезде, который везёт нас нас в колхозную Псковскую область, я подсаживаюсь к девушке с отделения астрономии, с прекрасным именем Апостолова Вера - и уже на следующий день собираю картошку с нею в паре. Впоследствии эта звёздная Вера сведёт с ума многих моих приятелей, а один из них даже потеряет зуб в борьбе за Веру.

# # #

Ну где ещё найдёшь такую сволочь,
и ведь такую милую при этом!
Меня опять опустошает полночь,
я вздохи доверяю сигаретам...

И вновь на части разрывает утро:
ну где ещё мне встретится натура,
чтоб взгляд - и вся моя душа разута,
и чтоб при этом - ну такая дура!